Несмотря на то, что мне уже очень давно не пятнадцать, и даже не двадцать лет, многие вещи все еще способны поражать мое воображение. Например, меня поражает тот факт, что в школьную программу по литературе произведения добавляются — но не изымаются. Столпы и мастодонты цепко держатся за свои потенциальные места в умах. Но если уж мы считаем, что мир настолько изменился, что нужно впустить в детское сознание нечто новое — было бы логично вывести из предлагаемой картины нечто старое. А пока наши читатели из министерства образования осваиваются с этим парадоксом, я быстренько постараюсь застолбить своему бульдозеру объект для разрушения.

Без дураков. Я знаю, о чем говорю. Уберите из школьной программы произведение Лермонтова «Герой нашего времени».

А что так тихо стало? Ждете, не раздастся ли с неба гром и не покарает ли меня длань Господня за крамолу? Не покарает. Любой мало-мальски неглупый и честный учитель литературы скажет вам, что преподавание «Героя нашего времени» в девятых классах (а именно тогда по программе проходят это, без всяких преувеличений, великое произведение) смерти подобно. В принципе, то же самое может сказать вообще любой человек с хорошей памятью, окончивший общеобразовательную школу. Я же позволю себе высказаться на том простом основании, что я являюсь гибридом этих двух единиц: я живо помню свой девятый класс и пикировки с «русачкой», а кроме того, являюсь преподавателем литературы по профессии.

Так вот. Вспомним-ка основную черту того самого героя, господина Печорина — черту, составлявшую одновременно его силу и его слабость перед Жизнью. Печорину было — скучно. И вот это «скучно» — то, на чем я (и не одна я) споткнулась тогда, в девятом классе. Про двоечников, блондинок-зубрилок и мастеров спорта по вольной борьбе мы не говорим: они или выучат, чего в учебнике написано, или просто отморозятся от урока. А вот такие лишенцы, как я, заготовки на филфак, встретились с Печориным и, извините меня, конечно, за выражение, натурально охуели. Так оно и было. Из песни слов не выкинешь. Потому что нам (я пишу «нам», так как я впоследствии, интереса ради, опросила на предмет «феномена Печорина» не один десяток народу) — так вот, нам, которые привыкли щелкать образы, как семечки, было непонятно: как это человеку может быть скучно? 

В пятнадцать лет, как вы себе хочите, скучно — не бывает. Бывает страшно, бывает тошно, стыдно, опасно, больно — любое говно может быть в пятнадцать лет, потому что это жизнь, в конце концов. Но скучно быть не может! По очень простой причине — ты чисто физически недавно живешь и элементарно не знаешь, из какой ситуации что следует. Ты не можешь просчитать, потому что у тебя нет для этого данных. Ты не знаешь, как бывает, когда бывает и что из этого следует. То есть знаешь — но не все, очень-очень мало знаешь ты. 

Со временем информация накапливается. У человека, если он не полный идиот, формируются в голове причинно-следственные связи, накапливаются опыт и знания.  И — да, на определенном этапе может стать скучно! Как Печорину стало. Он все это уже видел. Он, человек с живым умом, прекрасной памятью и хорошим воображением, знает заранее, чем какой поступок отзовется. Ничего неожиданного. Не интересно. Скучно.

Примерно такую позицию некогда изложила мне моя близкая подруга. Ей тогда было 26 лет, а мне — 19. И в 19 лет я уже понимала умом, как это работает. Но все равно не могла себя поставить на подругино место. Меня все еще удивляла жизнь, я еще не могла себе представить, КАК это — «скучно». ПОЧЕМУ скучно — могла представить, а КАК — не могла. (Маленькая ремарка: я сейчас старше, чем моя подруга тогда, но мне в целом не скучно до сих пор. Это, безусловно, свидетельствует о моей непритязательности по жизни, и, что греха таить, некоторой ограниченности: дураку все интересно, все Божья роса.) 

То есть, находясь на втором курсе университета, я была способна оценить замысел Лермонтова и понять, об чем в принципе речь. Но не в девятом же классе! 

И вот я прихожу на урок, и начинаю распрягать им за Печорина, а чувствую, что читать в этой обстановке надо Некрасова: «Мороз не раз меня спасал!»... Ну, говорю, ладно! Сами-то вы как думаете? И после серии переглядываний («Ты сажи!», «А шо сразу я? Давай ты говори!», «Та ну...», «Не, ну скажи!») раздается реплика большого философа Вовы: «Понимаете, Вероника Андревна... Не, вы конешно извините, но это какой-то чес. Ну шо значит ему скучно? Он короче с жиру бесится. Как будто ему жить надоело. Если б там у него убили кого-то, или шо — а так я не верю». 

Золотые слова. Когда человек сто раз видел большинство — как ему кажется — жизненных вывертов, ему может попросту надоесть этот цирк. Может надоесть жить. Но в пятнадцать лет это не натянуть на голову! И вся лермонтовская рефлексия кажется хилой попыткой задурить честному человеку голову. 

Вот и читали бы «Героя нашего времени» — потом. Кому надо. Кому не надо — они же все равно не будут...